Госпожа Инна — врач-эндокринолог, узник совести, соучредительница Киевского демократического клуба (1980), Украинского культурологического клуба (1987), с сентября 1988 года — член Украинского Хельсинкского Союза. Участница первой несанкционированной демонстрации 26 апреля 1988 года, во вторую годовщину Чернобыльской катастрофы, и многих других акций национально-демократических сил. В 1989 году вместе с мужем Сергеем Набокой работала над первой легальной нецензурируемой оппозиционной газетой «Голос Возрождения». Журналист-фрилансер «Радио Свобода» и других периодических изданий.
— …Конец 70-х — начало 80-х годов. Вы только что окончили биофак университета имени Шевченко, работаете научным сотрудником в НИИ эндокринологии и обмена веществ. У вас впереди медицинская, научная карьера. Обыватель сказал бы: «Живи, девушка, спокойно свою жизнь — государство уже расписало её для тебя на десятилетия вперёд». Госпожа Инна, что побудило вас присоединиться к движению сопротивления?
— Наверное, немного чтения, немного слушания «западных голосов»… Но на самом деле любой более-менее адекватный человек видел, что в стране происходит что-то не то; что все высокие красивые слова, которые произносят с трибун, по радио или по телевизору, в действительности не соответствуют реалиям. Диссидентское движение уже было развитым, мы много слушали и «Радио Свобода», и «Голос Америки». У нас собралась такая компания, в которой все были очень критически настроены по отношению к советскому режиму. Нельзя сказать, что это были какие-то организованные формы (сопротивления — ред.), но мы сами это называли религиозно-философским семинаром: встречались с друзьями, просто разговаривали, констатировали факты. Как выяснилось впоследствии, стоило нам захотеть перейти к действиям, всё закончилось несколько… сложнее.
— Семинар был религиозно-философским. Значит, вера, религия тоже сыграли не последнюю роль в становлении ваших взглядов?
— Да, это важный момент. Была духовная потребность человека: когда не веришь в эти, так сказать, коммунистические божества, душа, интеллект требуют каких-то духовных ориентиров. Когда я ещё училась в университете, у нас пары были в красном корпусе, почти напротив Владимирского собора, и мы ходили на службу. Очень сильно в этом плане на меня повлияла моя ближайшая подруга и подельница Леся Лохвицкая. Она и тогда была, и до сих пор остаётся очень религиозной… Кстати, Библию в те времена достать было почти невозможно. Мы ходили в Управление делами Патриархии на тогдашней Пушкинской и писали заявление: прошу разрешить купить Библию… И стоила она страшные по тем временам для нас деньги — 50 рублей. Правда, она была издана на русском языке. Потом уже у меня появились украиноязычные переводы: это уже кто-то из диаспорян привёз позже, уже после зоны.
Мы ходили в Управление делами Патриархии на тогдашней Пушкинской и писали заявление: прошу разрешить купить Библию… И стоила она страшные по тем временам для нас деньги — 50 рублей.
— А вы были при этом комсомолкой?
— Да, я была комсомолкой. Меня исключили из комсомола уже после ареста. А вступила я в него ещё в школе. Это было для меня своего рода модой или признаком взрослости. Все дети постарше вступали, я тоже радостно туда вступила.
— Посещение церкви или заявление о разрешении на приобретение Библии никак не сказывались на вашей учёбе или на членстве в комсомоле?
— Нет, знаете, у нас присутствовало такое двоемыслие, по Оруэллу… А со стороны государства… Наверное, никто никуда не сообщал ни о Библии, ни о наших походах в церковь. Всё это у нас существовало как бы параллельно, всё это можно было себе позволить. Хотя мы, я ещё раз повторяю, прекрасно понимали, что это ошибочный путь для страны. Единственное — поначалу направление у нас было более общедемократическим, диссидентским. Смотрели на Москву, а украинское направление возникло у нас позже, когда мы познакомились с моим будущим мужем Сергеем Набокой. Он был очень украиноцентричным. В те времена это называлось «украинский буржуазный националист». Мало того что антисоветчик, так ещё и украинский буржуазный националист! И вот после этого мы обратились к идее независимости Украины. Хотя на самом деле эта идея присутствовала всё время, но как-то не была на первом плане. Где-то с 1979–1980 года мы более серьёзно к этому отнеслись.
— Вы познакомились с Сергеем Вадимовичем Набокой, сформировалась ваша группа, вы создали Киевский демократический клуб…
— Да, мы это называли КДК. Ну, это тоже абсолютно неформально, религиозно-философские семинары.
— Как вам удавалось найти помещение для встреч?
— Всё происходило на частных квартирах. Людей было немного — человек 10. Собирались на квартире Сергея Набоки на Березняках или дома у тогдашней жены Леонида Милявского, Ирины. Ко мне, кстати, тоже часто приходили — на улицу Энтузиастов на Русановке. Родители на выходные уезжали на дачу, а наша «антисоветская компания» собиралась.
— Широкий круг клуба насчитывал до 40 человек. Это для тайной группы немало. Не боялись ли вы, что среди такого количества были «засланные казачки», «стукачи»?
— Как-то мы об этом не задумывались. Нам казалось, что мы ничего такого страшного, серьёзного не делаем. Мы разговариваем. Писали статьи, но для нашего внутреннего употребления, никуда мы их не распространяли, только среди друзей, внутри нашего КДК. Хотя потом — после обысков, после ареста — всё это пошло в дело и в обвинительный приговор. Но вначале наша деятельность казалась нам более-менее невинной.
— 1980 год — Олимпиада в СССР. Вы написали призыв к её бойкоту.
— Я написала довольно пространную статью об олимпийском движении и о том, что военные действия должны прекращаться во время Олимпиады, статью против войны в Афганистане. Но тоже читала этот текст лишь на заседании клуба, дальше не распространяла.
— На Запад передавать не пытались?
— Нет, у нас тогда ещё никаких контактов не было. Эту статью после ареста приобщили к нашему уголовному делу. Пока мы не вышли на улицу со своими листовками, всё как-то обходилось. Хотя, очевидно, за нами уже приглядывали, мы даже видели каких-то сомнительных людей. Но, в конце концов, мы были молодые, непуганые, может, немного легкомысленные. У Сергея Набоки и его тогдашней жены Наталки Пархоменко была квартира на Березняках, а я жила на Русановке. И как-то мы шли поздно вечером с Березняков ко мне на Русановку большой компанией (человек пять-шесть нас было) и пели «Ще не вмерла Україна»! Милицейский «газик» остановился возле нас. «Что это вы, поёте?» — «Ну, поём!» — «Не пойте таких песен!» И всё. А потом это опять-таки пошло в уголовное дело. Я так думаю, что эти ребята, милиционеры, может, даже и не знали, что это была за песня.
— Ещё одним программным текстом вашей группы был «Манифест». О чём там шла речь?
— Мы в нём провозглашали основные общедемократические ценности. И писали уже о необходимости государственной независимости Украины. Также речь шла о правах человека, это было тогда очень актуально и казалось нам наименее, так сказать, опасным после Хельсинкских соглашений, которые Советский Союз тоже подписал. Но, как выяснилось, это не совсем так.
— День 12 января 1981 года: вы впервые вышли на улицу с листовками, так?
— За пару дней до 12 января мы слушали «Радио Свобода». Речь шла о Дне украинского политзаключённого. Мы знали, что сидят и Черновол, и Руденко, и Светличный, и ещё много хороших людей. А у меня дома была старенькая пишущая машинка. Вот мы и подумали: сколько можно сидеть, разговаривать — надо что-то делать! И мы решили напечатать листовки к 12 января — Дню украинского политзаключённого. Мы с Лесей Лохвицкой на пишущей машинке сделали экземпляров 50 — по нескольку закладок на папиросной бумаге, чтобы вышло больше. Текст был такой: «Соотечественник! 12 января мировая общественность отмечает День украинского политзаключённого. Поднимем и мы свои голоса в защиту тех, кто страдает за свободу и независимость Украины!» 11 января пошли в гости к нашим друзьям, участникам семинара, в общежитие Академии наук. У одного из них был день рождения. Мы пришли с этими листовками и предложили всем пойти их распространять, расклеивать. Несколько человек как-то сразу быстро начали собираться домой. Именинник резко уснул. А нас осталось пятеро: Сергей Набока, Леонид Милявский, Леся Лохвицкая, я и Наталка Пархоменко, тогдашняя жена Набоки. После десяти вечера пошли по дороге к нынешней станции метро «Шулявская» и расклеивали везде, где было можно. Но за нами, наверное, уже кто-то шёл. Да не «наверное», а точно! На входе в метро нас всех и задержали. Ночь мы провели на Владимирской, в подвале отделения милиции. Нас, конечно, обыскали и часть листовок забрали. Но у меня была ещё большая их пачка. Я отпросилась в отделении в туалет и утопила их в унитазе.
Тем временем родные, родители места себе не находили, волновались за нас, куда мы подевались: пошли на день рождения и исчезли. Они нас разыскивали, но никого не могли найти. Хотя, в принципе, может, кто-то и догадывался. По крайней мере, у меня коллеги были адекватные, они поняли, с чем (моё исчезновение — ред.) может быть связано. Ведь я тогда активно слушала «Радио Свобода» и вела так называемый дневник радиослушателя: что-то записывала и на работе проводила своего рода «политинформацию» для нескольких человек.
На следующий день после задержания прошли обыски дома у каждого из нас. Я жила с родителями, и обыскивали практически только мою комнату. Нашли какие-то бумаги, записи, материалы. Некоторые вещи, к счастью или на удивление, из моей комнаты заранее догадались убрать. У меня, например, был вырезанный из какого-то журнала портрет Брежнева. С обратной стороны Леся Лохвицкая на мой день рождения написала антисоветский сонет — очень резкий. А Сергей дорисовал Брежневу в глазах свастику. Сейчас это вроде бы смешно, но счастье, что тот листок не попал к обыскивавшим… Что-то забрали, что-то удалось скрыть. А, скажем, у моих друзей-подельников нашли довольно много. У Сергея Набоки с Наталкой, и у Лёни Милявского, и у Леси Лохвицкой… Хотя, может, могло быть и хуже.
У меня, например, был вырезанный из какого-то журнала портрет Брежнева. С обратной стороны Леся Лохвицкая на мой день рождения написала антисоветский сонет — очень резкий. А Сергей дорисовал Брежневу в глазах свастику. Сейчас это вроде бы смешно, но счастье, что тот листок не попал к обыскивавшим…
— Собственно, «Манифест», наверное, нашли? Там были серьёзные упрёки советской власти.
— Нашли. Мне кажется, «Манифест» нашли у Сергея Набоки… Сначала нас держали в камерах предварительного заключения на Владимирской, в подвале. Кстати, забавно: мы сидели там в ночь на Старый Новый год, с 13 на 14 января. И какие-то люди ходили возле полуподвальных окон и кричали: «Поздравляем с Новым годом тех, кто внизу!» Там сидели уголовники, было довольно весело. Ко мне в камеру привели женщину, которая рассказала, что ей, мол, инкриминируют что-то уголовное и должны отпустить утром, так что она может передать на волю какую-то информацию. Теперь я понимаю, что она была подсадная, а тогда я была очень наивной. Я ей дала только адрес своих родителей. Попросила, чтобы она сказала им, что со мной всё в порядке, что я жива-здорова. И она, кстати, действительно им это сообщила. Ну, а потом нас перевели из камеры предварительного заключения уже в Лукьяновку. Наталку Пархоменко отпустили, потому что у них с Сергеем был маленький ребёнок. И мы понимали, что у малыша забрали папу и маму… Поэтому мы старались Наталку «отмазать», говорили, что она ни в чём не участвовала. И действительно, мы её «отмазали», но из университета её всё равно исключили. Она, кажется, была на пятом курсе журналистики. Так вот, перевели нас на Лукьяновку. В моей камере было много людей. А там так заведено, что, когда впервые заходишь, сразу рассказываешь, какая у тебя статья. И эти женщины все очень хорошо ко мне отнеслись. Политических там, кроме меня, не было, все уголовные — от мелкой кражи до всего серьёзного, «гоп-стопа» с разбоем, даже одна была за бандитизм. Но они все меня поддержали и сказали: «Ну вот выйдем, ты нас научишь, мы тоже будем антисоветские листовки распространять».
— Как проходил суд? Были ли там свидетели, которых вы раньше считали друзьями или знакомыми?
— Да, были такие, хотя на суде я, честно говоря, их не помню. Но следствие длилось где-то полгода, и мы знакомились с его материалами. Было там несколько человек, которые ещё более-менее обтекаемо свидетельствовали. А один человек давал показания явно обвинительного характера. И этот парень, Андрей Головань, был ещё и фотографом, он снимал все наши семинары. Кстати, потом уехал куда-то за границу, кажется, в Германию. И вот он сделал немало фотографий во время встреч нашего КДК. И хорошие фотки! Я помню, как мы знакомились с делом, рассматривали их и думали: «Ой, такие хорошие снимки, мы их и не видели!»
Политических там, кроме меня, не было, все уголовные — от мелкой кражи до всего серьёзного, «гоп-стопа» с разбоем, даже одна была за бандитизм. Но они все меня поддержали и сказали: «Ну вот выйдем, ты нас научишь, мы тоже будем антисоветские листовки распространять».
— Как вы думаете, он был заранее заслан к вам?
— Я так не думаю. Скорее всего, на него как-то вышли как на так называемое «слабое звено». Наверное, на него они могли как-то повлиять. В принципе, даже у тех, кого не посадили, были какие-то неприятности, но обвинительных показаний никто не давал. Больше всего (суд опирался на — ред.) материалы, которые у нас нашли. Да и мы сами, кстати, когда нас допрашивали следователи, очевидных вещей не скрывали: «Да, мы собирались! Да, обсуждали! А что, это запрещено? Нет такого закона, который это запрещает! Это наше мнение! И слушать иностранное радио не запрещено!» Не было таких законов, но всё это подразумевалось. А мы прикидывались дурачками, говорили, что мы этого не знали.
— Вас осудили по 187-й статье («Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй»), относительно лёгкой по тем временам. А вы не боялись, что дадут 62-ю («Антисоветская агитация и пропаганда»), значительно более суровую, по которой отправляли в Мордовию?
— Да, опасались. Мы были рады, что нам всё-таки дали эту более лёгкую статью — там до трёх лет наказания. А 62-я очень серьёзная. Но я думаю, что и киевское КГБ не очень хотело раздувать это дело, особенно после всех массовых арестов украинских политзаключённых. Я думаю, они даже по партийному указанию и хотели, конечно, нас наказать, но не раздувать всё это. А может, и не было у нас такой большой деятельности, чтобы давать нам 62-ю. Хотя мы хорошо знали об этой статье, ведь мы не зря выступали в защиту украинских политзаключённых. Кстати, мы до сих пор отмечаем этот день, встречаемся с друзьями. Сейчас это снова актуально!
— Где и как вы отбывали наказание?
— Сначала я несколько месяцев была в Одесской женской колонии. Это считалось хорошей зоной. Там я познакомилась с Ольгой Матусевич. Она тоже впервые сидела по нашей статье, тоже три года. Ещё там было несколько женщин, так называемых «религиозниц»: адвентистки, баптистки. Такие хорошие женщины, такие скромные, тихие… Мы общались, ведь мы не скрывали, что тоже верующие, православные. Я там как-то хорошо адаптировалась. Как для зоны, там было более-менее неплохо. А потом меня перевели в 34-ю зону в Днепродзержинске. Это так называемая «Яма». Она считалась худшей женской зоной в Украине, потому что расположена посреди заводов, там кругом дымы. А ещё это была «вензона»: туда попадали женщины с венерическими заболеваниями. Они там проходили лечение параллельно с работой. И жили мы все в одних бараках. Плохая зона. После Одессы я увидела, что бывает иначе.
— С чем связано такое ухудшение условий? За что вас так?
— Перевели из-за контактов в Одессе с политзаключёнными. Там была Ольга Матусевич. А в Днепродзержинске никого не было. Ну ничего, работала, училась. На машинке, на оверлоке могла при желании две нормы выполнить, когда уже хорошо научилась. Тяжело было, когда порой нас задерживали, иногда до полуночи. Кроме того, там были тяжёлые физические условия: центрального отопления не было, печку надо было топить в бараке. А бараки огромные — на 60–70 человек. И вот всё это надо обогреть печкой. Я вообще впервые увидела, что такое бывает. Надо было брать уголь и растапливать. Это очень сложно. И горячей воды не было. Умывальник один общий. А ещё была такая очень забавная особенность. Туалет там был только на улице. Из моего барака надо было идти через зону в туалет. А он расположен на возвышении: здание длинное, а в нём много кабинок. И была у меня на той зоне одна подруга, она сидела по уголовной статье, по глупости, по молодости попала. Но она была певицей Житомирского народного хора «Льонок». И училась потом в Киеве в Институте культуры на дирижёрско-хоровом отделении. Она очень хорошо пела, все народные песни знала! Так вот, она выходила на это возвышение возле туалета и пела:
«Вижу чудное приволье,
Вижу нивы и поля, —
Это русское раздолье,
Это русская земля!»
И мы очень смеялись, веселились. То есть все, по крайней мере большинство людей, тогда многое понимали. И у меня есть такое, может, немного непопулярное мнение, что и сейчас в России более-менее интеллигентная часть населения всё прекрасно понимает, но молчит. Как было и в совке.
— После того как вы освободились из колонии, работать по специальности вы уже не могли? Как вы выживали?
— Из Института эндокринологии меня уволили. Я всё-таки хотела вернуться назад, и у меня там были коллеги, которые ко мне хорошо относились. Они, в принципе, внутренне меня поддерживали, но боялись об этом сказать. Но меня туда на работу не взяли, и я ходила по многим киевским медико-биологическим учреждениям. Там, где нужны были работники, я была согласна идти лаборантом с высшим образованием. Это даже не научная работа. Были учёные, которым, скажем, нужны были помощники, какие-то сотрудники. Они уже даже говорили: «Да, мы вас берём!» А потом раз — и начальство им говорило: «Нет!» Я долго нигде не могла устроиться, пока, честно признаю, с помощью медицинских связей меня временно не приняли на работу на полставки в поликлинику врачом-лаборантом. Это была первая поликлиника тогдашнего Ленинского района, на Бессарабке. А потом, через какое-то время, меня уже перевели на полную ставку.
— Какой вы тогда представляли себе Украину будущего? Думали ли вы, что советчине уже недолго осталось?
— Мы, честно говоря, не верили, что всё это так скоро закончится, что мы до этого доживём. Верил в это, кстати, только Сергей Набока, который потом стал моим мужем. Он говорил, что скоро всё это развалится. Тогда было известно эссе российского диссидента Андрея Амальрика «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?». Мы скептически к этому относились. А Сергей говорил: «Не в 84-м, а немного позже, но скоро ему придёт конец!» Как оказалось, так оно и вышло. Какой мы видели Украину будущего? Единственное: представляли себе демократическое государство, в котором соблюдаются права человека и демократические процедуры. Принципиальным, украиноориентированным в нашей группе был только Сергей Набока, если честно. Он говорил исключительно по-украински. Даже на суде требовал, чтобы суд шёл на украинском (кстати, суд вёлся на русском). А мы тогда были, конечно, за независимую Украину, но как-то без такого акцента на этом вопросе. И в скобках могу ещё сказать: по-моему, никто не сделал для украинизации Украины больше, чем путин и эта война. Мои коллеги-медики перешли на украинский, пусть суржиком, но стараются говорить даже те, кто никогда по-украински не говорил.
Какой мы видели Украину будущего? Единственное: представляли себе демократическое государство, в котором соблюдаются права человека и демократические процедуры.
— Могли ли вы тогда, в 80-х, представить, что будет такая война?
— Я лично — нет. Никогда мне даже такое не приходило в голову. Ну, какие-то трения, недоразумения можно было предвидеть. Но что может дойти до такого откровенного противостояния, до бомбардировок украинских городов, Киева, — если честно, я себе не могла представить. Когда случилась Чернобыльская авария, я была беременна, и муж вывез меня в Москву. Он вернулся, а я жила там несколько месяцев, почти до родов. Очень хорошо все относились и к нам, и к украинскому вопросу. Полно было друзей среди русских. Сейчас, конечно, мало с кем общаемся. Практически ни с кем. Такие дела… У меня это до сих пор в голове не укладывается. Хотя ясно, что это извечный вопрос и извечная проблема. И, скажем, опять-таки, это хорошо понимал именно Сергей Набока. Забавно: уже во времена независимости он «троллил» российских журналистов. У них была какая-то встреча. Он, конечно, разговаривал с ними по-украински. И вот там зашла речь о Пушкине. Он говорит: «А кто такой Пушкин? Я не знаю. А кто это?» Они не могли поверить, что живой человек не знает о Пушкине. А он притворялся, «троллил» их.
— Оглядываясь назад, что бы вы сказали себе, той молодой девушке в 80-м году, у которой впереди все эти испытания?
— Что бы я сказала? Я бы сказала, что всё, что она делает, — нормально и правильно! Сказала бы: сделать что-то в жизни — это важно и даже важнее личного. У меня нет такого ощущения, что, если бы жизнь можно было повторить, я поступала бы иначе. Наоборот: я действовала бы активнее. Может, мне так сейчас кажется, когда всё это уже позади… Потому что действительно было тяжело и странно, но, во-первых, человек ко всему привыкает, во-вторых, это такие трудности, которые можно преодолеть. Я думаю, что сейчас намного тяжелее людям на фронте, где-то в войсках, в окопах летом и зимой, в снег и в холод, в дождь, когда сверху ещё летят шахеды и бомбы… А нам там было тяжело, противно, но… Ну что, мы посидели, не умерли!